Танго: лирические заметки на полях
Сегодня мне довелось немного поговорить о танго со знающим и продвинутым человеком и, как мне кажется, зацепиться за несколько не самых тривиальных идей.
Обсуждали мы много чего, но самое интересное для меня случилось в вопросе о том, что это за люди такие, которые танцуют танго — что они в нем ищут, за чем идут, что находят, что их там удерживает.
В какой-то момент я четко ощутил, что мир танго очень определенно противоречив и даже парадоксален — танго одновременно полно радости и горечи (я бы даже сказал, что это такая радость по поводу горечи и горечь на месте радости); танго — постоянная борьба между одиночеством и общностью, между отчуждением и контактом, между „я“ и „мы“; люди приходят в танго за общением и странным образом оказываются там один на один с собой.
В определенном смысле все мы — недочеловеки, и идем в танго, чтобы дополнить себя, исправить, достроить, и трагически не находим там этого — так же, как не находим и в жизни, — но более ярко, выпукло, остро. Танго не терпит масок: их можно принести с собой на милонгу, но внутри танца каждому из партнеров с предельной очевидностью становится ясно, чего стоит он сам. Танго манит жизнью, подлинностью, чувственностью, люди как мотыльки слетаются на этот огонек, и обнаруживают там — себя. Не всегда живыми, не совсем подлинными, слабо чувствительными.
Но танго может быть целебно. Фокус в том, что начинать надо с себя и доверия к самоу себе. В танго не очень получается играть, оно слишком требовательно к энергии жизни, его нужно проживать, и единственный способ делать это — иметь дело с тем, что есть здесь и сейчас: какого себя принес, таким и танцуй. Бытие собой открывает путь к контакту, а значит — ко всему, ради чего мы здесь оказались. Главное, что может случиться в этот момент — это понимание (проживание) того, что танго танцуют не архетипы, не ролевые модели, а живые люди — такие, какие есть, здесь и сейчас. И все движения, фигуры, стили и прочее созданы ради одно — дать возможность жизни пробиться сквозь перекособоченность обычных людей, то есть всех нас. И заиграть множеством оттенков, всякий раз — новых и разных.
И в каждом танце заложена возможность прожить маленькую жизнь, если только помнить, что танго — отчаянный поиск свободы, а в конечном счете — себя. Танго танцуют двое, но для этого каждый из них — должен быть, и быть здесь можно только собой, попытка казаться оказывается слишком очевидной. Поэтому в танго приходят за ощущнием жизни, но получают его ровно настолько, насколько умеют жить. Если внимательно понаблюдать за людьми на милонгах, хорошо видно, как на их лицах, в их позах, в их состояниях проступает главный парадокс человеческой жизни — одиночество каждого при единстве всех. Мы приходим в танго за единством и встречаемся со своим одиночеством. И только на самом деле встретившись с ним, впустив свое одиночество в себя, приняв его, получаем возможность со-единиться с другими.
Так мне увиделось и причудилось в момент разговора. А чуть позже до меня дошло, что танго — лишь один из возможных миров и один из возможных языков. И по большому счету во всех остальных мирах творится ровно то же самое. Перекособоченные недочеловеки пытаются стать людьми, соединившись с другими, и рано или поздно упираются в собственное одиночество, которое оказывается единственной дверью в настоящую человеческую жизнь.
